Нижегородский государственный университет
Факультет социальных наук
Студенческая лаборатория

"Надежды". Cборник научных статей студентов ФСН

М.Л. Максимова. Образование как фактор социальной мобильности в современной России.

В обществах переходного типа, каким является современная Россия, особенно важным как для развития и верификации общей теории, так и для решения конкретных задач социологии является изучение и прогнозирование процессов социальной стратификации и мобильности, факторов, их определяющих, и отражения этих процессов в сознании россиян.

В настоящее время большинство социологов, изучающих процессы стратификации и мобильности, сходятся на том, что в основе систем стратификации лежат такие факторы, как власть, доход и образование.

Образование становится одним из решающих факторов социального расслоения, так как:

Данная работа посвящена исследованию роли образования как фактора социальной мобильности в России. Автор попытался, во-первых, выявить основной стратифицирующий фактор в современном российском обществе и рассмотреть его взаимосвязь с образованием; во-вторых, определить место образования в системе ценностей россиян и объяснить, с чем это связано; и в-третьих, изучить каналы социальной мобильности для разных социальных групп россиян.

П.А. Сорокин определял социальную мобильность как «…любой переход индивида или социального объекта (ценности), т. е. всего того, что создано или модифицировано человеческой деятельностью, из одной социальной позиции в другую»1). Социальная мобильность может быть горизонтальной, когда индивид переходит из одной социальной группы в другую, расположенную на том же самом социальном уровне, т.е. без заметного изменения социального положения данного индивида. Другой вид мобильности – вертикальная, которая определяется как перемещение индивида с одного социального уровня на другой, сопровождающийся изменением социального положения индивида. Вертикальная мобильность существует как восходящая, когда индивид повышает свой статус, и нисходящая, когда статус понижается. В свою очередь, и восходящая и нисходящая мобильность может быть индивидуальной, когда на другой социальный уровень перемещается отдельный индивид, или групповой, когда статус меняет вся группа, к которой принадлежит индивид. Кроме того, социальная мобильность бывает двух видов: мобильность как добровольное перемещение в рамках социальной иерархии, и мобильность, связанная со структурными изменениями, например с индустриализацией и демографическими факторами. Причем, восходящая мобильность в большей степени связана с добровольным перемещением, «…в то время как противоположное направление редко является результатом свободного выбора, а почти всегда определяется неприятной необходимостью».2)

Таким образом, если социальную стратификацию понимать как процесс распределения индивидов и статусных групп по социальным «ячейкам», то мобильность есть механизм, обеспечивающий это распределение.

Большинство западных социологов в качестве доминантного фактора социальной мобильности в современных обществах выделяют экономический, который становится базовым и в современной России, где после реабилитации частной собственности и предпринимательства богатство стало общепризнанным критерием социального успеха, социальной защищенности и возможности продвижения в высшие страты.

Другой основной фактор социальной мобильности -- профессия. Действительно, в индустриальном обществе развитие передовых технологий дает толчок появлению множества новых профессий, требующих высокой квалификации и подготовки, с одной стороны, и являющихся высокооплачиваемыми и престижными, с другой. Вследствие этого возрастает уровень мобильности как добровольной, ориентированной на достижения, так и вынужденной, основанной на необходимости повышения квалификационного уровня.

Это, в свою очередь, определяет высокую значимость образования как фактора социальной мобильности. М. Вебер в качестве критерия притязаний на «…позитивные или негативные привилегии в отношении социального престижа» указывал во-первых, образ жизни, во-вторых, «формальное образование, заключающееся в практическом или теоретическом обучении и усвоении соответствующего образа жизни», и в-третьих, престиж рождения или профессии.3) С другой стороны, П. А. Сорокин отмечал, что « роль канала, который исполняет современная школа, становится все более значимой, ведь, по сути, она взяла на себя функции, ранее выполнявшиеся церковью, семьей и некоторыми другими институтами».4)

Следовательно, полученное образование и выработанные в процессе его получения манеры и стиль жизни, а также профессиональный статус и связанное с ним материальное вознаграждение дают индивиду основания претендовать на более высокую социальную позицию и принадлежащий этой позиции престиж.

Богатство и власть как основные факторы мобильности.

Трансформация российского общества как необходимый и неизбежный процесс характеризуется возникновением новых систем социальной дифференциации, изменяющих мотивацию деятельности и возможность экономических достижений практически всех категорий населения. Радикальные изменения отношений собственности и власти привели к формированию новой шкалы равенства-неравенства в социальной организации общества. Основная тенденция трансформации российского общества – углубление социального неравенства. В связи с этим встает вопрос о выделении основного стратифицирующего фактора, действующего как объективно, так и через признание его таковым в сознании людей.

Большинство исследователей на первое место ставят экономический (доход, богатство, собственность) фактор, основываясь на показателях среднедушевого денежного дохода в системе «богатый – бедный» и на значении децильного коэффициента. Например, в 1997г. доходы 10% наиболее обеспеченных были в 12.8 раз выше, чем у 10% наименее обеспеченных, тогда как в развитых западных странах это соотношение не превышает 4-55) , и вряд ли это соотношение резко снизилось к 2002 году.

Другой стороной имущественной дифференциации является должностной статус, особенно наличие распорядительных финансовых функций; уже достаточно оформилась группа людей, которая благодаря своему положению в системе властных отношений становится господствующей и привилегированной.

В представлениях населения богатство также является основным фактором, определяющим отношения неравенства. Так, по данным З.Т. Голенковой, основными факторами, определяющими социальное расслоение общества, большинство респондентов (91,3% и 91,2% соответственно) назвали власть и доход, тогда как образование и профессия занимают лишь пятое (35, 6%) и седьмое (30,1%) места.6)

Таким образом, в российском обществе все пространство социальной стратификации определяется практически одним показателем, а именно материальным (богатство) при резком снижении значимости других критериев дифференциации, которые перестают играть уравновешивающую роль.

Такое положение вещей ведет к усилению дезинтеграционных процессов, поляризации и социального неравенства, ограничению восходящей мобильности и, в конечном счете, к замкнутости верхних слоев, т. е. к тому, от чего общество пытается уйти.

Маргинальность как состояние образованных слоев российского общества.

Другая, не менее важная сторона процесса трансформации российской социальной структуры – маргинализация значительной части населения. Отличительной чертой состояния маргинальности в России является, во-первых, то, что она вызвана массовой нисходящей мобильностью в условиях общего кризиса и радикальных реформ, и во-вторых, она носит преимущественно вынужденный характер под влиянием внешних факторов, связанных с социально-экономической и социокультурной трансформацией общества в целом, которая заставила социальные группы, имевшие ранее высокий статус, изменить или полностью утратить его и связанные с ним социальную среду, социальные связи и систему ценностных ориентаций.

Состояние маргинальности характерно, в первую очередь, для большинства групп, отличающихся довольно высоким уровнем образования и имевших в прошлом высокий социально-профессиональный статус. Этими «новыми маргиналами» (Попова И.П.) являются, во-первых, работники «бюджетной сферы»: учителя, врачи, преподаватели вузов и работники академических и отраслевых НИИ; во-вторых, большую группу составляют ИТР и часть управленческого персонала предприятий ВПК; и в-третьих – мигранты из бывших союзных республик, ставших независимыми национальными государствами7). Из всех этих групп наиболее уязвимыми оказались работники ВПК и конверсионных предприятий, поскольку «особенности функционирования предприятий в советский период (закрытость, опека со стороны государства, социальные, экономические привилегии и т. д.) свели к минимуму вариативность поведения работников оборонного комплекса, снизили гибкость реагирования на меняющиеся обстоятельства в социальной среде».8)

В целом можно сказать, что российское общество «потеряло» слой интеллектуалов и интеллигенции, выполняющих в рамках культурно-нормативной системы основную функцию передачи базовых ценностей и культурных стандартов и являющихся интегрирующей силой современного общества.

Таким образом, маргинальная позиция образованных слоев российского общества, в большей степени навязанная новой экономической ситуацией, не может не влиять на статус образования в системе ценностей россиян. Поскольку высшее образование, главным образом техническое, в данной ситуации становится в большей степени фактором нисходящей социальной мобильности, следовательно, снижается ценность самого образования.

Образование в системе ценностей россиян.

По мнению автора, одна из сторон проблемы выражается в противоречии между сохранившейся установкой на образование, оставшейся от советских времен, и падением ценности умственного труда в общественном сознании. Образование все больше теряет ценность само по себе и все больше становится целью для получения высокого дохода в будущем. Так, по данным опроса в 1996 г. студентов-выпускников УлГУ на первое место по значимости вышел размер зарплаты (76% респондентов)9), а при изучении собственных планов поведения московской молодежи на рынке труда10) выяснилось, что, с одной стороны, для большинства респондентов ценностью хорошей работы являются деньги (67%), а с другой – образование и профессия имеют инструментальную ценность как средство достижения материального благополучия, так как, по мнению выпускников, чем выше профессиональная подготовка и уровень квалификации, тем больше ресурсов не только для относительно стабильного положения на рынке труда, но и для повышения уровня потребления. Таким образом, важным средством получения высокого статуса является достижение материального благополучия. Именно этот фактор стратификации определяет значимость поведенческих приоритетов молодежи на рынке труда. В свою очередь прагматизация образования приводит к ориентации вузов исключительно на профессиональную подготовку и отказ от таких важных аспектов содержания образования, как воспитание и социализация. Это выносит за рамки образования такие актуальные для трансформирующегося общества процессы, как выработка приемлемой для большинства россиян новой системы ценностей, формирование социальных норм, направленных на утверждение этих ценностей, и в первую очередь социального партнерства разных статусных групп.

Другой стороной, определяющей падение значения образования как фактора восходящей мобильности, становится неравенство в получении образовательных возможностей для низкодоходных групп. Социальная дифференциация происходит уже на уровне средней школы, когда увеличение объема платных услуг с одной стороны, и рост числа лицеев и колледжей, предоставляющих образовательные услуги на коммерческой основе, с другой, выводят за рамки соревнования за качественное образование молодежь из малообеспеченных семей технической интеллигенции, традиционно ориентированных на высшее образование. Исследования Вишневского Ю.Р. и Шапко В.О. 11) отмечают, что сократился приток в вузы выпускников общеобразовательных школ и вырос – выпускников спецклассов и гимназий, таким образом выбор вуза, а, следовательно, и будущей специальности, предопределены типом среднего общеобразовательного учреждения. В свете вышесказанного, обычная для развитых западных стран цепочка Образование-Профессия-Доход в России все больше приобретает вид Доход-Образование-Профессия, в которой образование утрачивает роль фактора восходящей мобильности.

С другой стороны, основываясь на исследованиях Г.А. Чередниченко, можно утверждать, что практически сформировалась трехслойная система в области общего среднего образования12). Так, в настоящее время сосуществуют три типа учебных заведений: во-первых, элитные гимназии, лицеи и спецшколы, как правило платные; во-вторых, школы с частично оплачиваемыми услугами или отдельными привилегиями в образовании; в-третьих, массовые общеобразовательные школы, обеспечивающие минимальный образовательный стандарт. В свою очередь, разные типы школ предоставляют различную возможность доступа к высшему образованию: первые обеспечивают подготовку для поступления в «престижные» вузы, которые дают гарантии достижения высокой социальной позиции, работы и быстрой карьеры в секторах экономики, находящихся на подъеме в условиях развивающегося рынка; вторые предоставляют шансы на поступление в «непрестижные» вузы, как правило, это технические институты, лишенные широкой известности и высокого конкурса абитуриентов, которые обеспечивают места «второго сорта» в высших слоях общества, поскольку являются неперспективными в плане социального продвижения в условиях стагнации производственного сектора экономики и как следствие этого -- отсутствие спроса на инженерные кадры; третьи практически не дают возможности для поступления в вуз без дополнительной подготовки. Такое деление общеобразовательных учебных заведений и стоящих за ним образовательных траекторий определяет тип социальной мобильности, при котором представители разных социальных слоев оказываются неравномерно распределены по учебным заведениям, обеспечивающим различные социальные перспективы, когда выходцы из привилегированных социальных групп получают преимущества в образовании, а для детей из массовых слоев населения доступ к качественному образованию становится все более закрытым.

Таким образом, тенденция к формированию трехслойной системы в области общего среднего образования «…закрепляет дифференциацию учащихся, способствует социальной детерминации образовательных путей и, тем самым, становится инструментом воспроизводства существующей социальной структуры».13)

По мнению автора, для России последствием формирования такой системы может стать сохранение «переходного» характера общества на неопределенно длительный срок.

Третьей стороной обозначенной проблемы является то, что сохраняется тенденция, при которой образование имеет формальный характер. Это связано и с объективными причинами, когда в новой экономической ситуации невостребованными оказались инженерно-технические специальности, имевшие наибольший удельный вес в системе советского высшего образования; и с сохранением в общественном сознании мнения, что наличие диплома о высшем образовании автоматически обеспечивает хорошую должность, освобождающую от тяжелого физического труда. По мнению автора, наиболее характерным такое положение было на начальном этапе реформ, связанным с остановкой или закрытием большинства промышленных предприятий и, как следствие этого, перехода образованных и квалифицированных работников к занятию тяжелым и непрестижным трудом: торговля на рынке, «челночный бизнес», подсобные работы. По результатам социологического исследования, проведенного Институтом социально-политических исследований РАН в 1990 г., «…с уровнем образования связывают возможность повышения своей квалификации лишь 25%, а со служебной карьерой – 10% молодых людей».14)

В дальнейшем эта тенденция относительно инженерно-технических специальностей сохранялась: по данным опроса среди студентов-выпускников УлГУ в 1996 г .,15) работать по специальности изъявили желание 61% респондентов, причем желание уйти в другие отрасли объясняется не тем, что выпускник не смог найти работу по специальности, а с тем, что он и не планировал работать по ней. В целом, собирались работать по специальности выпускники экономического факультета – 79%, юридического – 90%, а физико-математического всего 17%, причем 32% указали, что по специальности точно работать не будут. Зиятдинова Ф. Г. отмечает,16) что опрос среди выпускников элитарных специальностей ведущих вузов страны (МГУ, МИФИ, МФТИ, МГТУ им. Баумана, МАИ, МИЭМ) показал, что ни в одном из них даже половина студентов не собирается работать по специальности, а на факультете космических исследований МАИ лишь каждый четвертый выпускник намерен работать в России по специальности.

Кроме того, сохраняется установка работодателей на наем работников с высшим образованием независимо от сферы применения и вида труда, с одной стороны, и мнение, что высшее образование, полученное на платной основе, является завуалированной покупкой диплома, с другой. Так Шаталова И. Н. отмечает, что: «Интервью с руководителями кадровых служб системы МВД и банков показало, что существует негласное правило не принимать на работу, требующую высшего образования, выпускников негосударственных вузов. Более того, для работодателя имеет значение, как выпускник поступил в государственный вуз: на платной основе или бесплатно (преимущество отдается тому, кто поступил, пройдя конкурсный отбор)».17)

Таким образом, на основании сказанного видно, что образование не только перестает быть фактором восходящей мобильности, но и постепенно исключается из совокупности стратифицирующих факторов.

Женское образование и мобильность.

Проблема женской мобильности, связанной с образованием, в условиях трансформирующегося общества приобретает достаточно большое значение для любой социальной структуры. Однако, для России характерной особенностью является серьезное влияние на возможность «восхождения» женщины «советского гендерного порядка» (Ашвин С.). Показательным является то, что хотя женщины составляют более половины населения России, численность их в органах как представительной, так и законодательной власти крайне мала, а женщина в роли политического лидера представляет собой редкое исключение.

В качестве отличительной черты большинства россиянок сохраняется навязанное гендерным порядком советского общества принятие роли работника второго сорта на рынке труда. Домашнее хозяйство, являвшееся сферой ответственности женщины, поддерживало представление о том, что подчиненное положение на работе есть часть естественного порядка вещей18). Например, в исследовании Мансурова В.А. и Семеновой Л.А.19) отмечается, что большинство среди работавших на конверсионных предприятиях женщин – специалистов с высшим образованием согласны с тем, что основной сферой деятельности женщины должны быть дом и семья. Кроме того, респондентки не считают, что сокращение в первую очередь женщин является дискриминационной мерой по отношению к ним.

По мнению автора, налицо противоречие между высоким образовательным уровнем россиянок и снижением их шансов на рынке труда. Несомненно, что три волны нисходящей мобильности, вызванные экономическим кризисом, в большей степени затронули женщин. Так в 1991 г. среди потерявших работу специалистов предприятий ВПК с высшим образованием более половины составляли женщины; в 1993 г. резкое снижение доходов, а значит социального статуса, коснулось сферы образования и медицины – традиционно женских профессий; наконец кризис 1998 г. задел благополучную ранее банковскую сферу – среди уволенных в первую очередь опять были женщины. Кроме того, после 1998 г. усилилась конкуренция со стороны мужчин в таких традиционно женских отраслях, как банковское дело, сфера услуг и административная работа (от секретаря до офис-менеджера): как только в них существенно повысились доходы работников, сразу увеличился приток мужчин. Другой стороной этого процесса является то, что средняя зарплата женщин примерно в 1,5 раза меньше, чем у мужчин. Фактором, затрудняющим восходящую мобильность женщин, по мнению автора, является и то, что сами женщины не считают дискриминацией меньшие шансы на рынке труда. Так проведенные опросы20) показали, что женщины, в отличие от мужчин, не ставят для себя предельного уровня зарплаты и должности, ниже которых они не намерены опускаться. В условиях высокой конкуренции на рынке труда двойная ответственность – на работе и в семье – ограничивает профессиональную траекторию женщины рамками выживания, а не стремлением подняться наверх. Поэтому женщины, имеющие высшее образование, чаще идут в «челночный бизнес» или занимаются торговлей на рынке; и даже для сделавших удачную карьеру главным фактором было обеспечение материального положения семьи, а не личные амбиции.

Автор считает, что сохраняющаяся тенденция формализации высшего образования в большей мере характерна именно для девушек, так как при стойкой феминизации высшего образования (по данным Вишневского Ю.Р. и Шапко В.Т. в вузах Екатеринбурга и Нижнего Тагила среди обучающихся по социально-экономическим и естественнонаучным направлениям юноши составляли всего 1 из 6 студентов, по гуманитарным – 1 из 9, а по техническим – 3 из 5 студентов21)) для большинства из них вуз выступал как форма продолжения учебы или своеобразная страховка от безработицы, а не приобретения профессиональных навыков.

По мнению автора, анализ зависимости женской мобильности от уровня образования затруднен, так как большинство исследований, как правило, касаются либо феномена «бизнес-леди», либо общей картины профессиональной мобильности женщин, не уделяя внимания конкретным факторам, ее определяющим. Основываясь на сказанном, можно сделать вывод лишь о том, что для женской восходящей мобильности образование еще в меньшей степени является определяющим фактором.

Таким образом, если тенденция, определяемая приоритетом экономического фактора социальной дифференциации, маргинальным состоянием большинства образованных групп, падением престижа умственного труда, особенно академического, сохраняющейся тенденцией формализации образования, исключением большого числа образованных женщин из высших страт, с одной стороны, и мозаичностью общественных слоев и, как следствие этого, размытостью их базовых социально-групповых интересов, с другой стороны, будет сохраняться, то в результате в российском обществе со временем доминирующей станет сословная система стратификации, где каждая статусная группа будет иметь соответствующий доход, определенный уровень образования и соответствующий ему набор профессий при ограниченной восходящей мобильности.

1) Сорокин П. А. Социальная стратификация и социальная мобильность // Человек. Цивилизация. Общество. М., 1992. С. 373.

2) Там же. С. 355.

3) Вебер М. Основные понятия стратификации // СОЦИС, 1994. №5. С. 155.

4) Сорокин П. А. Указ. соч., С. 397.

5) Голенкова З. Т. Динамика социоструктурной трансформации в России // СОЦИС. 1998. №10. С. 80.

6) Голенкова З. Т., Игитханян Е. Д. Процессы интеграции и дезинтеграции в социальной структуре российского общества // СОЦИС. 1999. №9. С. 26-27.

7) Попова И.П. Новые маргинальные группы в российском обществе (теоретические аспекты исследования) // СОЦИС. 1999. №7. С. 64-66.

8) Мансуров В.А., Семенова Л.А. Интеллигенция конверсируемых предприятий // СОЦИС. 1998. №10. С.101.

9) Гончарова Н.В. О рынке труда выпускников вузов // СОЦИС. 1997. №3. С. 111.

10) Мкртчан Г.М., Чистяков И.М. Молодежь Москвы на рынке труда // СОЦИС. 2000. №12. С. 43-45.

11) Вишневский Ю. Р., Шапко В. О. Студент 90-х – социокультурная динамика //СОЦИС.2000. №12. С.57.

12) Чередниченко Г. А. Школьная реформа 90-х годов: нововведения и социальная селекция // Социологический журнал. 1999. №1/2. С. 18-19.

13) Там же. С. 20.

14) Ковалева А. И. Кризис системы образования // СОЦИС. 1994. №3. С. 79.

15) Гончарова Н. В. Указ. соч. С. 107 и 111.

16) Зиятдинова Ф. Г. Образование и наука в трансформирующемся обществе //СОЦИС.1998. №11. С.70.

17) Социология образования перед новыми вызовами («круглый стол») // СОЦИС. 2000. №6. С. 65-66.

18) Ашвин Сара. Влияние советского гендерного порядка на поведение в сфере занятости // СОЦИС. 2000. №11. С. 64-65.

19) Мансуров В. А., Семенова Л. А. Указ. соч. С. 102.

20) Серегина И. И. Профессиональная карьера // СОЦИС. 1999. №4. С. 79-81.

21) Вишневский Ю. Р., Шапко В. Т. Указ. соч. С. 57.

Нижегородский государственный университет
Факультет социальных наук
Студенческая лаборатория