Примечания
1 Парки (парка) – богини судьбы: в представлении древних греков три женщины. Одна начинала прясть нить судьбы человеческой, другая продолжала, третья прерывала. В тот момент, когда нить судьбы прерывалась, человек умирал. Вернуться к тексту
2 Слова Рихарда Вагнера. Вернуться к тексту
3 Вот это стихотворение, которое так ценил Пушкин. Он полагал, что в нем был отражен важный момент его «самостояния» человеческого в молодые годы.
4 Из статьи Пушкина, написанной в третьем лице и оставшейся неопубликованной, – «О стихотворении «Демон». Поэт решительно отрицал попытку истолковать образ Демона как отражение реального лица и предполагал в нем цель иную – «нравственную»: по примеру Гете «олицетворить сей дух отрицания или сомнения» (подчеркнуто Пушкиным. – Н. Ф.). Пушкин А. С. Полн. сбор. соч. (Под ред. Д. Д. Благого и С. М. Петрова). Т. 5. М., 1954. С. 16. В дальнейшем ссылки на это издание даются в сокращении: Пушкин (с указанием тома и страницы). Ссылки на издание: Пушкин А. С. Полн. собр. соч. Т. I–XVII. М. – Л., 1937–1959 даются с указанием тома (римской цифрой) и страницы. Курсив, если он не оговаривается, принадлежит автору книги. Вернуться к тексту
5 Утверждается порой, что Полное собрание сочинений Пушкина, предпринятое в 30-х годах (так называемое «Большое академическое»), «задумано было не таким, каким вышло, и что виною тому не прославленные ученые, а диктатор (Сталин. – Н. Ф.), повелевший облегчить его от ненужных народу комментариев». Сурат Ирина. О старом академизме и новой русской пушкинистике. Новый мир, 1997, 7. С. 225. Но ведь после смерти «диктатора» прошли десятилетия, а пушкинские издания как были, так и остались совершенно неудовлетворительно прокомментированными. Стало быть, дело не в диктаторе, с его действительно нелепыми и дикими решениями, а в пушкинистах, в оплошностях исследовательского и издательского толка. Вернуться к тексту
6 В статье «Несколько слов о Пушкине», опубликованной еще при жизни поэта, в 1834 г., Н. В. Гоголь писал: «Пушкин есть явление чрезвычайное и, может быть, единственное явление русского духа: это русский человек в его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет. В нем русская природа, русская душа, русский язык, русский характер отразились в такой же чистоте, в такой очищенной красоте, в какой отражается ландшафт на выпуклой поверхности оптического стекла. Самая его жизнь совершенно русская». Вернуться к тексту
7 Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 10–12. Ростов-на-Дону, 1990. С. 232. Вернуться к тексту
8 Там же. С. 236. Вернуться к тексту
9 Николай I, запретивший печатание «Бориса Годунова», потребовав такой переработки, на которую Пушкин не мог пойти, сам же и разрешил публикацию трагедии. В апреле 1830 г. совершилось событие, которое послужило поводом, спустя четыре месяца, для поездки Пушкина в Большое Болдино. Он сделал предложение Н. Н. Гончаровой и получил согласие ее и ее матери. 16 апреля 1830 года Пушкин, сообщая об этом Бенкендорфу, обратился к нему с двумя просьбами. Первая заключалась в том, что он, не собираясь поступать на службу, просил подтвердить лояльность властей к нему, опальному поэту, что было необходимо для родителей невесты. Вторая касалась трагедии «Борис Годунов». Он напомнил о том, что она была написана им в ссылке, что в ней были увидены намеки на события 1825 года, и еще раз объяснил замысел трагедии. «Но нынешними обстоятельствами, – писал он, – я вынужден умолять его величество развязать мне руки и дозволить мне напечатать трагедию в том виде, как я считаю нужным».
28 апреля Бенкендорф ответил Пушкину, передав решение царя: «Его императорское величество разрешает вам напечатать ее (трагедию. – Н. Ф.) за вашей личной ответственностью». Николай I был рад, что Пушкин, наконец, «остепенился»; с ним было слишком много хлопот: и ссылка, и декабристы, в делах которых постоянно возникало его имя, и более поздние, уже после освобождения, его «выходки», ставившие в тупик царя и Бенкендорфа, следивших за каждым его шагом.
Любопытную версию чтения Николаем I пушкинской трагедии дал известный исследователь русской литературы П. Бицилли: он обнаружил, что завещание царя, составленное в 1835 году, по составу и даже по плану совпадает... с последним монологом Бориса Годунова. Впрочем, так как монолог Бориса рассматривается как вольный перевод шекспировского Генриха IV, то политической мудростью Николай I обязан, с этой точки зрения, еще и Шекспиру. (Бицилли П. Пушкин и Николай I. Перепечатка: оригинал опубликован в 1928 г. во Франции//Московский пушкинист. Вып. III. М., 1996). Вернуться к тексту
10 Не торговал мой дед блинами – имеется в виду всесильный в царствование Петра Великого князь А. Д. Меншиков, сын солдата, торговавший пирожками вразнос на улицах Москвы. Не ваксил царских сапогов – камердинер Павла I И. П. Кутайсов, которого царь возвел в графское достоинство. Не пел с придворными дьячками – граф А. Г. Разумовский, любовник, потом негласный муж императрицы Елизаветы Петровны, в прошлом – пастух, придворный певчий. В князья не прыгал из хохлов – князь А. А. Безбородко, фаворит Екатерины II. И не был беглым он солдатом / Австрийских пудреных дружин – дед графа П. А. Клейнмихеля.
Среди этих намеков, которые легко расшифровывались современниками Пушкина, людьми его круга, осталась до сих пор не прокомментированной строчка в 6-й строфе: «Счастлив князь Яков Долгорукий...» У читателя может создаться представление, что это имя продолжает иронический перечень выскочек-аристократов, чему целиком была посвящена 4-я строфа. Но это не так. Тогда в чем же дело? Да опять-таки в том, что это еще один пример небрежности при издании Пушкина.
Ведь дать такой текст без комментариев к нему – значит, обескровить его, лишить его культурной и бытовой подоплеки, реалий времени, а порой и прямого смысла, так как он оказывается недоступен современному читателю; оставить возможность сохранения ошибок, допущенных при издании пушкинских текстов, и введения произвольных конъектур (поправок), которые уже порой случаются, к великому сожалению. Отсутствие же комментария к отмеченной строке в «Моей родословной» – это еще и очевидный парадокс, а не просто оплошность исследователей. Суть его состоит в следующем: то, что вызвало затруднения у пушкинистов, раз за разом опускавших строку с загадочным Долгоруким, который непонятно по какой причине появился в болдинском стихотворении, давно уже было объяснено (притом неоднократно) самим... Пушкиным. В записях «Table talk» (Застольные разговоры) поэт подробно передавал историю о том, как князь Долгорукий публично, в Сенате, разорвал на глазах у всех указ Петра I и, несмотря на гнев царя и увещевания царицы, остался верен себе и миновал опалу (Пушкин. 6, 169). «Table talk» датируется 1835–1836 гг. Следовательно, анекдот о князе Долгоруком, (а во времена Пушкина «анекдот» – это реальные истории, предания, забавные случаи, рассказы об известных событиях и лицах) поэт держал в памяти своей давно и использовал его еще в 1830 г. как историческую параллель к трагическому эпизоду из рода Пушкиных. Но еще раньше (в 1827–1828 гг.) он, бесспорно, имел в виду эту историю с Долгоруким, когда писал роман «Арап Петра Великого» и в двух сценах дал портрет крупного сановника. Сначала во дворце царя Ибрагим видит «князя Якова Долгорукого, крутого советника Петра», а затем вспоминает царя «в Сенате, оспариваемого... Долгоруким». Пушкин. 4, 12, 14. Стилистический же парафраз:
11 Василий Львович в свое время был настолько популярен, что Пушкин процитировал строку из его поэмы «Опасный сосед» в «Евгении Онегине» (глава пятая, строфа XXVI):
– а затем, в примечаниях к роману, дал более полный фрагмент поэмы своего дяди, не назвав автора по имени, полагая, что он хорошо знаком читателям; это была 35-я сноска к роману:
При этом автор романа весело «перелицевал» свое родство с Василием Львовичем, поставив себя, реального, рядом с вымыслом!
таким образом, Буянов, литературное «детище» дяди поэта, оказался его двоюродным братом! Замечательный образец пушкинских острот и литературных реминисценций.
Но и в самом Болдине Пушкин еще раз вспомнил о дяде-поэте. Повествователь в «Истории села Горюхина» уверяет, что он «приобрел некоторый навык к стихам», переписывая ходившего по рукам среди офицеров его полка «Опасного соседа». Пушкин. 4. 321. Вернуться к тексту
12 Пушкин. 4, 323–324. Вернуться к тексту
13 Там же. 5, 100. Вернуться к тексту
14 Пушкин А. С. Полн. собр. соч. в 10-ти т. Т. 7. – Л., 1978. С. 434. Вернуться к тексту
15 Щеголев П. Е. Пушкин и мужики. М., 1928. С. 63–64, 68. Вернуться к тексту
16 Тягло – условная единица обложения крестьян повинностями; муж с женой или крестьянская семья имели соответствующий тягловый надел. Вернуться к тексту
17 Жизнь Пушкина. Переписка. Воспоминания. Дневники. В двух томах. Т. 2. М., 1988. С. 265–266. Вернуться к тексту
18 Избы белые – топившиеся печами, в отличие от изб, топившихся по-черному, т. е. без выхода дыма через трубу, или курных изб, как их еще называли. Вернуться к тексту
19 Звездин А. И. О Болдинском имении А. С. Пушкина в Нижегородской губернии и о пребывании в нем поэта в 1830-х годах. Нижний Новгород, 1912. Вернуться к тексту
20 «Сказка о попе и работнике его Балде» датирована 13 сентября 1830 г. Несмотря на то что подробная разработка ее сюжета относится к более раннему времени (записана со слов Арины Родионовны), поэт вводит в нее болдинские впечатления. Вернуться к тексту
21 То есть Балда живет на подворье, а не в самом поповском доме, как и был заключен договор:
22 Полба – зерновое растение, вид пшеницы; на Руси ее считали средним между пшеницей и ячменем (Даль). «Вареная полба», о которой договаривается Балда с жадным попом, – грубая каша из полбы. Вернуться к тексту
23 Этот рассказ записан в Арзамасе в семье Февронии Ивановны Виляновой, когда-то болдинской крестьянки. См.: Еремин А. Пушкин в Болдине. Горький, 1972. С. 20. Вернуться к тексту
24 Там же. С. 21. Вернуться к тексту
25 XIV, 114. Вернуться к тексту
26 Пушкин. 5, 106. Вернуться к тексту
27 Веселовский С. Б. Род и предки А. С. Пушкина в истории // Род и предки А. С. Пушкина. М., 1995. С. 83. Вернуться к тексту
28 Пушкин. 8, 156–157. Вернуться к тексту
29 Набросок был назван Пушкиным так: «Примечание о памятнике князю Пожарскому и гражданину Минину». Он, однако, был исключен цензором из статьи М. П. Погодина в «Современнике» (1836, кн. 3). Пушкин был искренен во всем, не только в поэзии. Если его возмущало что-то, скажем, невнимательное или неуважительное отношение к прошлому, к российской истории, к родным святыням, он был резок и прям и в своей публицистике. Пушкин. 6, 100. Вернуться к тексту
30 Еремин А. Соч. Указ. С. 73. Вернуться к тексту
31 Сам Пушкин вспоминал в обращении к читателям, предварявшем публикацию «Отрывков из путешествия Онегина», как пожертвовал одной из заключительных строф романа вместе с целой главой: их стало восемь вместо девяти глав по сравнению с первоначальной редакцией «Евгения Онегина»:
Еще одна шутка поэта исчезла. Но девятый вал, как и положено девятому валу, совершил неожиданные преобразования в архитектонике концовки романа: занял место восьмой главы, а ее вынес... за пределы романа. Вернуться к тексту
32 Краснов Георгий. Нижегородская строфа в «Путешествии Онегина». Нижний Новгород, 1997, № 8. Следует сказать, что нижегородские исследователи внесли свой вклад в изучение Болдинской осени. Помимо книги А. А. Еремина, о которой шла речь, назову работы Г. В. Краснова «Болдинские страницы» (1984); В. А. Грехнева «Болдинская лирика А. С.Пушкина. 1830 г.», изд. 2-е, 1980), некоторые фрагменты его же книг «Лирика Пушкина. О поэтике жанров» (1985), «Этюды о лирике А. С. Пушкина» (1991), «Мир пушкинской лирики» (1994); множество публикаций участников ежегодных научных конференций «Болдинские чтения», с начала 60-х годов проходивших в Большом Болдине. О научном феномене «Болдинских чтений» см.: Краснов Г. В. Под знаком Пушкина (Из истории Болдинских чтений) // (Болдинские чтения, Нижний Новгород, 1998, С. 3–12. Вернуться к тексту
33 Пушкин. 5, 106. Вернуться к тексту
34 Карамзин Н. М. История государства Российского. Т. 10–12. Ростов-на-Дону, 1990. С. 318. Вернуться к тексту
35 Там же. Вернуться к тексту
36 Очерки истории Арзамаса. Горький, 1981. С. 14–15. Вернуться к тексту
37 Там же. С. 15. Вернуться к тексту
38 Род и предки А. С. Пушкина. С. 406–407. Отец его, Гавриил Григорьевич, имел прозвище Слепой – не случайное совпадение. Вернуться к тексту
39 Там же. С. 407. Вернуться к тексту
40 Пушкин. 5, 106. Вернуться к тексту
41 Об этом в свое время писал П. И. Мельников (Андрей Печерский) в статье о протопопе Аввакуме: Аввакум Петрович. Биографическая заметка: Мельников П. И. (Андрей Печерский). Полн. собр. соч. Изд. 2-е, Т. 7. СПб., 1909. С. 376–383. Вернуться к тексту
42 Его портрет, выдержанный в критических тонах, оставил В. Г. Короленко в цикле очерков «В голодный год». Карьера Анатолия Львовича складывалась трудно. Учился в кадетском корпусе (до 1864 г.), затем тянул канцелярскую лямку (с 1864 по 1872 г. он значится как «канцелярский служитель»), десять лет на выборной дворянской и земской службе (1872–1882 гг.), в 1890–1892 и с 1899 г. – земский начальник в Лукояновском уезде Нижегородской губернии. Погребен в Большом Болдине (ум. 24. III. 1903 г.). См.: Род и предки А. С. Пушкина. С. 430. Вернуться к тексту
43 Пушкин. 4, 38. Вернуться к тексту
44 Разумеется, речь идет лишь о ближайшей его ветви, связанной с последним владельцем Большого Болдина. Пушкины здравствуют и поныне, род не пресекся. См.: Хорев М. Сын последнего владельца Болдина //Панорама библиотечной жизни области: опыт, новые идеи, тенденции развития. Вып. 3. Нижний Новгород, 1998. С. 23–33. Вернуться к тексту
45 М. П. Еремин: «Датируется тринадцатыми годами, но, вероятнее всего, написано в Болдине осенью 1834 г.» (Пушкин А. С. Собр. соч. в 10-ти т. Т. 9. М., 1981. С. 409). Вернуться к тексту
46 Д. Д. Благой: «Предположительно датируется тринадцатыми годами; но замысел, а возможно, и начало его осуществления относится к болдинской осени 1830 г.» (Пушкин А. С. Собр. соч. в 6-ти т. Т. 6. М., 1969. С. 473). Вернуться к тексту
47 Пушкин. 5, 105–106. Вернуться к тексту
48 Пушкин. 6, 49–50. Вернуться к тексту
49 Пушкин. 5, 106. Вернуться к тексту
50 Пушкин. 6, 50. Вернуться к тексту
51 Пушкин. 5, 106. Вернуться к тексту
52 Пушкин. 6, 50. Вернуться к тексту
53 См. примеч. 46. Вернуться к тексту
54 Пушкин. 6, 50. Вернуться к тексту
55 Пушкин. 5, 100. Вернуться к тексту
56 Пушкин. 5, 105. Вернуться к тексту
57 Пушкин. 6, 51. Вернуться к тексту
58 Пушкин. 6, 52. Вернуться к тексту
59 См. главу «Мой Демон» настоящей книги. Вернуться к тексту
60 Пушкин. 4, 219. Вернуться к тексту
61 Фонвизин Д. И. Собр. соч. в 2-х т. Т. 1. М. – Л., 1959. С. 114. Вернуться к тексту
62 Одно из его поместий, недалеко от Петербурга. Вернуться к тексту
63 Пушкин. 6, 52. Вернуться к тексту
64 Пушкин писал об этом: «Дед мой Осип Абрамович... служил во флоте и женился на Марье Алексеевне Пушкиной, дочери тамбовского воеводы, родного брата деду отца моего (который доводится внучатым братом моей матери)». Пушкин. 6, 52. Вернуться к тексту
65 25 сентября 1830 г., закончив в Болдине «Евгения Онегина», Пушкин на следующий день составил его общий план, дав название главам (песням), и тут же произвел подсчет времени работы над романом: «1823 год 9 мая Кишинев, – 1830 25 сентября. Болдино. 7 лет 4 месяца 17 дней». Вернуться к тексту
66 Пушкин никогда и никому не прощал попыток унизить его, ни царю, ни самому Господу Богу, как он говорил. В Одессе стала известна его убийственная эпиграмма на графа Воронцова, англомана, не дотянувшего, по мнению Пушкина, до европейца и переставшего быть русским, весьма практического человека, несмотря на свое богатство, мелочного, невзирая на громкие титулы и аристократизм:
После такого стремительного и резкого выпада (Пушкин потом будет жалеть, что написал эту эпиграмму) возвращение к миру было невозможным. Впрочем, граф Воронцов уже давно начал подкоп под него. Это была месть знатного вельможи беззащитному поэту, чиновной посредственности великому таланту. Нужно отдать должное пушкинской интуиции, она его редко обманывала. Но беда была в его характере, он был так вспыльчив, так откровенен, что не считался с ней и делал то, что считал должным делать, а не то, что советовало ему чувство благоразумия и осторожности. Как бы то ни было, 29 июля 1824 г. он получил предписание в 48 часов покинуть Одессу, чтобы отправиться на новое место ссылки – в Михайловское. Вернуться к тексту
67 Здесь тайное становилось ясным для посвященного: желание увидеть «чуждые страны», т. е. совершить побег; или о том же: «...жду погоды, Маню ветрила (паруса. – Н. Ф.) кораблей. Под ризой бурь с волнами споря. По вольному распутью моря Когда ж начну я вольный бег? Пора покинуть скучный брег Мне неприязненной стихии». Вернуться к тексту
68 Пушкин. 3, 417–418. Вернуться к тексту
69 Там же. Вернуться к тексту
70 Кстати, обратите внимание, читатель: «Мой Демон», «Моя родословная». Поэт отражает свою душу в разных стадиях своего развития, в разных точках своего пути. Это процесс формирования личности под влиянием самой жизни, олицетворенной в Демоне отрицания и сомнения. Это состояние души никто не может миновать в молодые годы. Не миновал и Пушкин. В «Моей родословной» перед нами уже умудренный опытом поэт с его новым взглядом на жизнь, с чувством сопричастности родному гнезду, с отстаиванием прав на свои «предрассудки» – чести, вошедшей в кровь от далеких предков, ответственности, независимости и внутренней свободы. Вольф Шмид в книге «Проза Пушкина в поэтическом прочтении: «Повести Белкина» (изд-во С.-Пет. университета, 1996), используя герменевтический метод, открыл разнообразнейшие связи, прямые и ассоциативные схождения в пушкинских текстах с классической – русской и мировой – и с современной Пушкину литературой. Но их существует множество и в «болдинских пределах», причем в творчестве самого Пушкина. Возможно, это какая-то особенная черта осени 1830 г., личностного и творческого синтеза прошлого – и пророческих прорывов в будущее. Вернуться к тексту
71 Уже в начале 20-х гг. Булгарин позволял себе такие неприличные выходки по отношению к Пушкину, которые тот называл «разбоем» и тогда же давал себе зарок не иметь ничего с Булгариным общего. Пушкин. 8, 53. Со своей стороны, и поэт не стеснял себя в красках (разумеется, в частной переписке): для него такой тип журналиста – «сволочь нашей литературы», не «соловьи-разбойники, а грачи-разбойники» (там же, 56, 54). Пушкин скажет и о булгаринском плагиате. 6 апреля 1830 г. «Литературная газета» прозрачно намекнула на литературное воровство Булгарина. Это был остроумнейший пассаж, ему мог бы позавидовать сам Булгарин, неутомимо упражнявшийся в остроумии: «Обвиним Пушкина в похищении – он многое заимствовал из романа «Дмитрий Самозванец» и сими хищениями удачно, с искусством, ему свойственным, украсил свою историческую трагедию «Борис Годунов», хотя тоже, по странному стечению обстоятельств им написанную за пять лет до рождения исторического романа г. Булгарина». А в Болдине в одном из фрагментов «Опровержения на критики» (писалось в октябре 1830 г.) он заметил с той же сдержанно-убийственной иронией, имея в виду отзыв Булгарина о 7-й главе «Евгения Онегина»: «г. Булгарин не сказал бы, что описание Москвы взято из Ивана Выжигина (роман Булгарина; подчеркнуто Пушкиным. – Н. Ф.), ибо г. Булгарин не сказывает, что трагедия «Борис Годунов» взята из его романа». Пушкин. 5, 97–98. Вернуться к тексту
72 Вот отзывы литературных знатоков о булгаринском творчестве и его писательских возможностях. И. В. Киреевский: «Пустота, безвкусие, бездушность, нравственные сентенции, выбранные из детских прописей, невероятность описаний, приторность шуток». В. А. Жуковский: «У него есть что-то похожее на слог, и однако нет слога; есть что-то похожее на талант, хотя нет таланта; есть что-то похожее на сведения, но сведений нет; одним словом, это какой-то восковой человек, на которого разные обстоятельства жизни наложили несколько разных печатей, разных гербов, и он носится с ними, не имея ничего своего». Жизнь Пушкина. 2, 248. Вернуться к тексту
73 В письме от 24 марта 1830 г.: «Г-н Булгарин, утверждающий, что он пользуется некоторым влиянием на вас, превратился в одного из моих самых яростных врагов из-за одного приписанного им мне критического отзыва. После той гнусной статьи, которую он напечатал обо мне, я считаю его способным на все. Я не могу не предупредить вас о моих отношениях с этим человеком, так как он может причинить мне бесконечно много зла». Пушкин. 8, 166. А в письме к П. А. Плетневу (9 декабря 1830 г.), только что вернувшись из Болдина в Москву, говорит о том, что «русская словесность с головой выдана Булгарину и Гречу», и советует быть осторожным Дельвигу, как издателю «Литературной газеты»: «шпионы-литераторы заедят его как барана, а не как барона». Пушкин. 8, 1934. Пушкинская острота-каламбур заключалась в том, что его друг Дельвиг имел титул барона. Вернуться к тексту
74 «Представьте себе, – писал Пушкин, – человека без имени и пристанища, живущего ежедневными донесениями, женатого на одной из тех несчастных, за которыми по своему званию обязан он иметь присмотр, отъявленного плута, столь же бесстыдного, как и гнусного, и потом вообразите себе, если можете, что должны быть нравственные сочинения такого человека». Пушкин. 5, 82. Удар был стремительный и неотразимый. В статье-памфлете «О Записках Видока» все было названо очень точно, вплоть до семейных подробностей. Говоря о Видоке, автор говорил о Булгарине. Вернуться к тексту
75 Булгарин действительно был поляк: родился (1789) в семье польского шляхтича. Вернуться к тексту
76 Имя Булгарина было Фаддей Венедиктович. Новое прозвище «Флюгарин» (тоже остроумное и очевидное созвучие: Булгарин) было производным от «флюгера». Булгарин всегда ставил паруса по воле господствующих ветров и вел себя подобно флюгеру: убеждением его было отсутствие убеждений. Вернуться к тексту
77 В таком сочетании (Видок Фиглярин) возникал целый ряд ассоциаций, в особенности для тех, кто следил за развертывающейся полемикой. Видок – сыск, доносы, вероломство, предательство, лицемерие, клевета и проч., т. е. все, что было связано с образом Видока в пушкинской интерпретации: в памфлете «О Записках Видока». Фиглярин же – от слова фигляр, давно прижившегося в русской речи со множеством остроироничных, уничижительных значений. В болдинском «Опровержении на критики» Пушкин использовал слово фиглярство в прямой связи с Булгариным: «...фиглярство и недобросовестность унижают звание литераторов». Пушкин. 5, 99. Вернуться к тексту
78 Иронические выпады против пушкинского 600-летнего дворянства били мимо цели. В действительность род Пушкина был еще более древним, если иметь в виду реального витязя Ратшу, известного летописцам задолго до Святого князя Александра Невского. Вернуться к тексту
79 Пушкин. 5, 99. Но еще за пять лет до Болдина Пушкин определил этим словцом («сам съешь!») приемы журнальной полемики, где место аргументов занимала бессмысленная и оскорбительная перебранка. Он пишет П. А. Вяземскому из Михайловского в сентябре 1825 г.: «Сам съешь! (везде подчеркнуто Пушкиным. – Н. Ф.). заметил ты, что все наши журнальные анти-критики основаны на сам съешь? Булгарин говорит Федорову: ты лжешь, Федоров говорит Булгарину: сам ты лжешь. Пинский говорит Полевому: ты невежда. Полевой возражает Пинскому: ты сам невежда, один кричит: ты крадешь! другой: сам ты крадешь! – и все правы». Пушкин. 8, 107. Вернуться к тексту
80 Пушкин. 5, 99. Вернуться к тексту
81 Там же, 112. В следующем фрагменте рукописи Пушкин напомнит читателям о литературной краже Булгарина, создав блестящую пародию на булгаринский же памфлет. Он рассказывает «китайскую» историю, в которой фигурируют три персонажа: «грамотей-трагик» (Пушкин), «грамотей-романист» (Булгарин) и «мандарин» (Бенкендорф). Там. же. 112–113. Вернуться к тексту
82 Там же. 112. Вернуться к тексту
83 В «Опыте отражения некоторых нелитературных обвинений» Пушкин писал об этой изворотливой манере литературных подхалимов так: «И на кого журналисты наши нападают? Ведь не на новое дворянство, получившее свое начало при Петре I и императорах и по большей части составляющее нашу знать, истинную, богатую и могущественную аристократию – pas si bete (они не так глупы, франц.). Наши журналисты перед этим дворянством вежливы до крайности. Они нападают именно на старинное дворянство, кое ныне, по причине раздробленных имений, составляет у нас род среднего состояния, состояния почтенного, трудолюбивого и просвещенного, состояния, коему принадлежит и большая часть наших литераторов». Пушкин. 5, 115. Вернуться к тексту
84 Это повторение в Болдине детских и юношеских воспоминаний: непосредственых впечатлений Пушкина-лицеиста и его же – поэтических: «Воспоминания в Царском Селе» (1814). Однако был еще один подобный же предварительный импульс уже в близкую предболдинскую пору. В 1829 г. Пушкин набрасывает незавершенное стихотворение под тем же названием, что и юношеское: «Воспоминания в Царском Селе». Здесь тоже воскрешаются поэтом тени героев громких морских сражений, А. Г. Орлова-Чесменского, его брата Ф. Г. Орлова, и среди них поэт упоминает своего деда И. А. Ганнибала, он единственный, кто назван по имени, два других даны в виде перифразных оборотов речи: могучий вождь полунощного флага – А. Г. Орлов; верный брат его, герой Архипелага – Ф. Г.Орлов, действительный участник боя при Чесме. А. Г. Орлов, удостоенный имени Чесменского, в этом сражении участия, как известно, не принимал. Вернуться к тексту
85 Выходцу – пришлецу, человеку нерусскому, выходцу из чужих краев. Вернуться к тексту
86 Пушкин. 5, 100. В «Моей родословной поэт допустил некоторую вольность, назвав прадеда дедом («черный дед мой Ганнибал»). Впрочем, в бытовой, «разговорной» речи такая подстановка вполне допустима и очень часта. Однако в объяснениях с читателями и критикой Пушкин безупречно точен. Вернуться к тексту
87 Пушкин. 9, 39–40. Вернуться к тексту
88 Пушкин. 9, 235. Письмо Пушкина и резолюция Николая I в подлиннике на французском языке. Вернуться к тексту
89 В памфлете «О Записках Видока» Пушкин писал между прочим: «Он нагло хвастается дружбою умерших известных людей, находившихся в сношениях с ним (кто молод не бывал?), а Видок человек услужливый, деловой». Пушкин. 5, 82. Вернуться к тексту
90 Пушкин. 4, 320–321. Рукопись на французском языке датирована 12–13 мая 1830 г., т. е. уже после помолвки с Н. Н. Гончаровой. Пушкин писал и говорил по-французски так же свободно, как и по-русски. В этом смысле Булгарин справедливо называл его французом, да так называли его и приятели еще с лицейских лет. Другая черта этой рукописи – бесспорный ее автобиографический характер, тем она и ценна для нас. Вернуться к тексту
91 С. Франк по этому же поводу замечает «Никогда не переступив западной границы России, он (Пушкин) глубоко воспринял в себя западную культуру, воспитался сначала на Вольтере и французской литературе, потом на Байроне, Шекспире и Гете. Но он не перестал от этого не только быть, но и чувствовать себя русским человеком». См.: Пушкин в русской философской критике. М., 1990. С. 457. Вернуться к тексту
92 См.: Фейнберг И. Л. Абрам Петрович Ганнибал – прадед Пушкина: Разыскания и материалы. М., 1986. Вернуться к тексту
93 Российские интерпретаторы Пушкина – увы! – временами пишут темно и вяло, без чувства его языка, без индивидуальности. Многозначительная терминологичность заменила стиль. Вернуться к тексту
94 Бидермейер (нем.) – течение в европейской культуре последней трети XIX в., ориентированное на мещанский стиль и слащавые красивости. Сам термин возник из игры слов: «Добрый день, господин Мейер!» (г-н Мейер и воспринимался как обобщенный образ, символ мещанского вкуса). Вернуться к тексту
95 Вл. Набоков совершил настоящий подвиг. Он, не любивший давать интервью, рассказал все-таки о работе над текстом «Евгения Онегина». Труд этот занял около десяти лет и был вызван его досадой на неудовлетворительные стихотворные переводы романа. Многолетние усилия завершились выходом в свет трех томов: первый опубликован отдельной книжкой, два остальных скомпонованы под общей обложкой. Перевод романа занял лишь небольшую часть первого тома. Остальная же его часть, а также второй, третий тома содержат развернутую вступительную статью и многочисленные комментарии.
Надо сказать, что подобных комментариев в нашей отечественной пушкиниане до сих пор нет, включая комментарии Н. Л. Бродского и Ю. М. Лотмана. В Набокове счастливо сочетался профессионал-литературовед, многие годы преподававший американским студентам историю русской литературы, и выдающийся прозаик и поэт. Сам Набоков скромно оценивал свой труд: «Мой перевод, конечно же, дословный, это – шпаргалка, подстрочник. Ради точности я пожертвовал всем: изяществом, благозвучием, ясностью, хорошим вкусом, современным употреблением слов и даже грамматикой». Но чрезмерно суровая критика себя как переводчика – и несправедливая, разумеется, критика – не мешает Набокову сказать о том, что он останется в литературе и его будут помнить благодаря «Лолите» и переводу «Евгения Онегина». См.: Три интервью с Владимиром Набоковым//Иностранная литература, 1995, 11. С. 238–239, 246. Вернуться к тексту
